«Когда я вырасту, меня тоже посадят?»Монологи жён обвиняемых в финансировании терроризма

Абдулмумин Гаджиев со своими детьми
Дата: 
6 авг 2021
Номер газеты: 

Два года назад, 14 июня 2019 года, в один день были задержаны журналист дагестанской газеты «Черновик» Абдулмумин Гаджиев, глава благотворительного фонда «Ансар» Абубакар Ризванов и программист Кемал Тамбиев. Их обвинили в финансировании терроризма и участии в экстремистских организациях. По версии следствия, тройка была связана с проповедником Абу-Умаром Саситлинским (Исраилом Ахмеднабиевым), который сейчас находится в розыске. Подсудимые якобы собирали деньги на терроризм с помощью публикаций в газете и под видом благотворительности.

Судебное разбирательство началось в ноябре прошлого года – и пока ни один из свидетелей не подтвердил виновность тройки. О надуманности обвинений говорят и сотрудники «Черновика», и правозащитники, и родственники подсудимых.

«Кавказ.Реалии» публикует монологи жён обвиняемых, которые рассказали, как уголовное преследование изменило жизни их семей. (Редакция «ЧК» приводит в этом номере монолог Даны Сакиевой, так как интервью с Лаурой Курджиевой было в прошлом номере газеты.«ЧК».)

 

Дана, супруга Абдулмумина Гаджиева

 

Мы встретились с Абдулмумином около 15 лет назад в Москве – случайное вышло знакомство. Я училась в Российском университете дружбы народов на медицинском факультете на акушера-гинеколога, Абдулмумин просто приехал по делам из Дагестана. На тот момент он уже окончил математический факультет республиканского университета, преподавал на экономическом и параллельно учился в аспирантуре.

Честно говоря, я всегда думала, что сначала у меня будет серьёзный карьерный рост, а потом, может, появится семья, но сложилось не так. Мы поженились в 2007 году, у нас родились сыновья-погодки. Я поступила в ординатуру в Москве, но семейным консилиумом мы решили, что оптимально будет вернуться в Дагестан. У супруга очень сильны патриотические взгляды – он не видел причин уезжать из республики. Кроме того, он уже начал работать внештатно в «Черновике», а жить на съёмной квартире с двумя детьми ещё два года было сложно.

Пока дети были маленькими, я следила за домом, параллельно пытаясь трудоустроиться. Это заняло очень много времени – в Дагестане можно найти работу, либо заплатив большую сумму, либо воспользовавшись знакомством. Супруг меня очень поддерживал: мы вместе ходили в каждый стационар, каждую поликлинику, пять лет пытались попасть к главе Минздрава Дагестана, но всё бесполезно. Абдулмумин настаивал, что об этом нужно писать, подсказывал, куда отправить жалобу, только это ничего не меняло – мои обращения спускали обратно в республику. Я достигла такого отчаяния, что заговаривала о работе даже с незнакомыми людьми на детской площадке. Но вдруг в одной из поликлиник освободилось декретное место. Так я проработала в госсистеме 2,5 года.

Оказалось, что иногда ты не можешь действовать так, как хочешь. У тебя нет реактивов, чтобы продиагностировать пациента, но тебе нужно его лечить – в итоге назначаешь то, что, возможно, не так уж и нужно. Когда мы столкнулись с судебной системой, ощущения были похожие – по телевизору ты видишь представительного Павла Астахова, а в действительности все просто разыгрывают спектакль.

Работа в поликлинике сбила меня с толку, поэтому в четвёртый декрет я уходила с большой радостью. После рождения младшего сына я решила снова учиться – на этот раз на остеопата. Супруг снова меня поддержал, зная, что на мою учёбу уходят деньги, время и ресурсы. На первый семинар мы поехали с младшим ребёнком, которому был год и три месяца. Четыре дня с раннего утра и до десяти вечера я была на занятиях, всё это время с ребёнком был муж.

Сам он уже оставил преподавание – ему это очень нравилось, но зарплата была маленькой, а взяток он не брал, хотя здесь это распространённая практика. Более того, он обучал студентов так, что они могли сами сдать экзамен, хотя его коллеги привыкли просто собирать на сессиях какую-то сумму.

Он стал вести в «Черновике» полосу, посвящённую исламской тематике. Когда дети были помладше, мне было боязно – я нервничала каждый раз, когда он задерживался. Ещё больше накаляли обстановку люди вокруг, которые говорили: «Не пиши так, не давай почву конфликтам, здесь и так хватит одной искорки». Но он был непоколебим, отвечал, что не пишет ничего, что вызывает сомнения. В аспекте исламской тематики всегда можно что-то перекрутить, к чему-то придраться, но муж никогда не выражался двояко, всё формулировал чётко. Я знаю, что в изданиях есть экспертизы на приверженность чему-то – статьи Абдулмумина всегда их проходили, хотя его полоса была самой «подверженной».

Возможно, поэтому со временем я успокоилась, перестала тревожиться за него слишком сильно. Мы жили очень открыто – нас хорошо знали соседи, как можно подумать о нас что-то плохое? У меня часто спрашивали, предвещало ли что-то арест Абдулмумина? Но напротив, мы были так спокойны, так хорошо было на душе. В тот вечер мы пошли на прогулку, а когда вернулись, Абдулмумин ушёл в тренажёрный зал – он считает, что это заряжает, а не изматывает. Вернулся супруг около одиннадцати. В этот момент ему позвонили и сообщили, что у одного из его близких друзей умерла мама, её нужно было похоронить до восхода солнца. В таком уставшем состоянии он срочно уехал и вернулся лишь около пяти утра, был настолько сонный, что сел на диване и сразу уснул.

Думаю, оперативники уже ожидали его внизу, потому что к нам постучали через 20 минут после его возвращения. Стук был очень сильный, такой, чтобы напугать. Супруг открыл дверь, его уложили в прихожей. С криками завалилась толпа людей – как я потом поняла, они всегда так делают, чтобы спросонья люди не могли понять, что происходит. Я кое-как успела закрыть дверь в комнату – одна нога ещё стояла на кровати. Из-за шока никак не могла одеться, пока силовики на фоне кричали: «Откройте, выломаем».

Рядом рыдал младший полуторагодовалый ребенок. В детской комнате спали трое сыновей, их быстро согнали, привели в спальню ко мне. Третий ребёнок, пяти лет, смеялся всё время, видимо, от шокового состояния, просто закатывался.

Супруга отвели на кухню и запретили к нему идти, там его держали до 8 утра. Около нас дежурили силовики, всё кричали, а я всем говорила: «Пожалуйста, ничего нам не подкидывайте», не знаю, что на меня нашло. На эту фразу мне неоднократно отвечали: у вас здесь такая статья, что и подкидывать ничего не нужно. Они и обыск провели для галочки, всё, что сделали, – проверили сумку с детскими вещами, которая стояла на полу в одной из комнат.

По сути, следствие взяло несколько статей моего мужа и построило вокруг этого дело. Эти статьи они даже не читали – следователь при мне заявил в суде, что он и не собирается это делать. В основном тексты попали в дело из-за громких заголовков – например, «Интеллектуальный Джихад». Первое слово им ничего не сказало, а второе – вырвано из контекста. О сути никто не задумывался.

Я не сразу поняла, что всё серьезно, думала, что это ошибка и всё очень быстро закончится. Мне говорили, что дело дольше полугода не продлится – это казалось невыносимым, какие полгода? Когда прошло это время, юристы говорили: «Дольше года – точно нет, мы уверены». А когда и он прошёл, я поняла, что никто не понимает, что происходит. Раньше дети ждали, что после очередного заседания я вернусь с папой, и было так тяжело им объяснять, почему не так. Сейчас они сделали свои выводы, вопросы не задают, но надежда по-прежнему есть.

У нас было несколько адвокатов, и от каждого я слышала, что мы надеемся на чудо – это для меня звучало немного удручающе. Да, в стране большой процент обвинительных приговоров по этой статье даже при отсутствии доказательств. Да, я уже не знаю, куда можно ещё написать. Но я уверена, что сдаваться нельзя, точно нужно что-то делать, не останавливаться.

Сейчас я работаю в двух клиниках каждый день с утра до вечера, мне очень нравится моя профессия. Раз в два месяца я выезжаю в Москву по учёбе примерно на неделю – тогда приезжает моя тётя, помогает с детьми, остальное время я справляюсь сама. У нас всё распределено – одни дети в саду, другие в школе.

Один из сложнейших для меня моментов сейчас – воспитание сыновей. Старшим мальчикам 13 и 11 лет, младшим – 7,5 и 3,5 года, и я беспокоюсь о том, что они чего-то недополучают. Я выросла без мужского воспитания, у меня не было братьев – я всегда считала, что супруг вносит больший вклад в воспитание детей. Поэтому если друзья супруга предлагают мне помощь, я прошу мужского общества для сыновей, которое не могу создать им сама.

С одной стороны, быть за двоих стало привычно, с другой стороны, бывает, накатывает, и думаешь, что тебе делать? В эти моменты я вспоминаю, что у кого-то в принципе нет мужа и ситуация хуже моей, но как-то люди с этим справляются.

4.08.2021 г.

«Кавказ.Реалии»

(СМИ включено в реестр «иноагентов»)