[История про Штирлицов] Уполномочен со всей ответственностью заявить: всякий дагестанский чиновник – это Штирлиц.
Нет, вру: наш лучше, намного лучше. Помню как сейчас: смотрю я, несмышлёный шкетик, затаив дыхание, «Семнадцать мгновений весны», и поражаюсь умению дурить немчуру товарища майора Исаева (или герра офицера Штирлица). Это же каким надо обладать мужеством, чтобы в окружении разных супостатов не выдать себя.
Представьте на минуту: подходит к Исаеву какой-нибудь плюгавенький чухонец и нагло спрашивает: «Шпрехен зи дойч?» (мол, балаболишь ли ты по-немецки?). Наш в ответ даже не матюгается и не возмущается «на великом и могучем», а на чистой фашистской мове вежливо ответствует: «Натюрлих» (дескать, спрашиваешь!).
Теперь переберёмся из «логова зверя» в наши, так сказать, дни. Кругом горы и всё родное: синяки там, кражи, перестрелки и прочее буйство характера. Если и допустишь оплошность, ничего не будет: глаза не выколют и на кол не посадят. Можно говорить хоть на суахили, хоть на монго, можно критиковать кого угодно и заниматься прочими пакостными делишками. Одним словом – полная дерьмо... извиняюсь, демократия во дворе.
Но некоторые шибко умные и сегодня делают вид глухих, слепых и немых.
Подходишь, к примеру, к какой-нибудь опухшей служивой харе и тихонько на ухо просишь высказаться от души о боссе. Она – эта самая харя – ненавидит, чую за версту, его всеми фибрами тела и души, но этот жук навозный вначале уточняет: кто я, мол, такой и с каких таких краёв. Слово «ЧК» действует на него как красная тряпка на быка. Появляется икота, покраснение лица, подёргивание мышц и прочие знаки возбуждения. Даже, извиняюсь, слюна летит во все стороны. Бешенством, наверно, заражённая.
– У нас начальник – замечательный! Он вечером меня с женой на коньяк пригласил! На французский! А вы – никудышная бульварная газетёнка, и тьфу на вас трижды! – на весь этаж орёт канцелярская крыса: пусть, мол, все слышат, пусть и шеф услышит.
Хотел дать ему по мордасам, да лень стало. Тем более, харь было много, а я один. Так и пришлось уйти с униженным достоинством.
Солнышко сменяется звёздочками, зима – летом, и в один прекрасный день нетворческая тишина в родном кабинете нарушается робким шуршанием за дверью. Думал, прилетел Пегас, а там та же харя, но уже в примятом сюртучке. Оказывается, попал под сокращение. По воле начальника. Опять знакомое возбуждение. Плюется снова, как последний верблюд. Ругает уже бывшего шефа: он – собака, несусветный вор и проходимец с рождения, и коньяк у него – дешёвый самопал, и к жене он лип, и так далее и тому подобное. «Ты, – говорит в конце, – покажи его вражье нутро в газете».
Я в восхищённом шоке: это же надо, сколько лет человек ходил в двойном обличье. И спецшколы разные не кончал. А вы мне толкуете – Штирлиц… ]§[