Мы стали гораздо более «разным», гетерогенным обществом. Сейчас это разнообразие многих стало пугать, есть признаки тяги к унификации, к уничтожению этого разнообразия, полагает гендиректор ВЦИОМ.
Уходящий год оказался богат на политические события. Президентские выборы, протестные акции, громкие судебные процессы и шумные коррупционные скандалы — есть что вспомнить журналистам, есть о чем подумать социологам. О том, каким был 2012 год и какие тенденции возобладали в общественном развитии, в интервью «Профилю» рассказал гендиректор ВЦИОМ Валерий Федоров.
ПРОФИЛЬ: Валерий Валерьевич, на днях Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ) отметил свой 25-летний юбилей. Все это время центр изучает мнения людей. Как изменились эти мнения за прошедшие четверть века? Ну, скажем, в чем главные отличия собирательного человека 1987 года от человека 2012 года?
Федоров: Первое отличие: тогда, в 1987-м, ВЦИОМ начинал проводить опросы в эпоху великих иллюзий. Несмотря на тотальный дефицит и прочие бытовые проблемы, людям казалось, что мы идем вперед к свободе и свету, и дальше будет все только хорошо, потому что худшее уже позади. Это была эпоха больших иллюзий и больших надежд. Сейчас же у нас время прагматизма. Время, когда в слова никто не верит и не надеется ни на большую страну, ни на мудрую партию, ни на дальновидного вождя.
ПРОФИЛЬ: Теперь каждый за себя?
Федоров: Да, опросы показывают, что люди надеются в основном на себя и на очень узкий круг родственников и самых близких друзей. Второе отличие: раньше мы были полны гордости за нашу великую державу, которую пусть и не все любят, но с которой все точно считаются. Да, у нас нет колбасы, но мы летаем в космос, и без нас ни один танк в Европе не сдвинется с места.
А сегодня мы думаем, что затеряны на бескрайних ледяных просторах, никому в мире мы не интересны и никто с нами особо не считается.
И вообще — нам кажется, что нам не столько повезло, сколько угораздило родиться в этой стране.
Третье: раньше было типичным представление, что жизнь, нравится тебе это или нет, более или менее понятна и запрограммирована на многие десятилетия вперед. Большинству это нравилось, но были, конечно, и те, кого это тяготило. Сегодня такой заданной траектории нет, каждый сам творит свою судьбу, и большинству это не нравится. Ведь свобода предъявляет совершенно другие требования к самоорганизации, нужно брать на себя ответственность, и не на кого жаловаться, если потерпишь неудачу. А мы этого не любим, мы к этому не привыкли. Сегодня человек — больше не винтик в огромном общественном механизме, да существует ли сам механизм, это большой вопрос
Четвертое отличие: у нас, по сути, исчез «высший план», идеальное измерение мышления. В СССР считалось, что ты должен жить ради достижения высоких целей, ради созидания, существовала этика служения, этика научного поиска, этика морального поведения. Это вдохновляло. Сегодня вместо этого — пустота. Старые идеалы втоптаны в грязь, новые — дискредитированы и осмеяны.
ПРОФИЛЬ: Но власть пытается нам что-то предложить взамен — то «суверенную демократию», то «патриотизм»…
Федоров: Новые идеалы, которые пытается предложить власть, не воспринимаются всерьез, с доверием. В итоге место высших идеалов занимают ценности сугубо приземленные, то есть материальные. У кого-то это ценности выживания: хоть как-то перебиться до получки, а у кого-то — обогащения: заработать как можно больше, просто чтоб было. Оба этих состояния вызывают дискомфорт, ощущение неправильности и бесцельности существования — и на уровне отдельного человека, и на уровне общества в целом.
При этом мы стали гораздо более «разным», гетерогенным обществом. В советское время и инженер, и представитель партноменклатуры жили на сопоставимые деньги, пользовались сопоставимыми благами. Теперь дифференциация — и классовая, и имущественная — резко возросла. Увеличились и разрывы между нравственными ориентирами разных групп и индивидов. Появились социальные образования, резко выделяющиеся на общем фоне. Сначала к ним относились с интересом и иронией — вспомним, например, малиновые пиджаки «новых русских». Сейчас это разнообразие зафиксировалось и многих стало пугать. Есть признаки тяги к унификации, к уничтожению или хотя бы затушевыванию, камуфлированию этого разнообразия. Получается, общество боится самого себя — такого разного и внутренне неоднородного. А двадцать пять лет назад эта дифференциация, еще только начавшая проявляться, скорее, впечатляла, заинтересовывала, привлекала.
ПРОФИЛЬ: За этот год, который начался с Болотной и завершился несостоявшейся акцией оппозиции на Лубянской площади, как изменилось отношение к власти? Как можно определить долгосрочный тренд?
Федоров: В декабре прошлого года произошел разовый, одномоментный выплеск энергии, которого многие испугались — и власть, и глубинка, и многие москвичи, которые наблюдали за этим со стороны. Не снижение рейтинга власти было тому причиной — наоборот, рейтинг снизился в результате этого выброса. Общество удивлялось и недоумевало: что происходит? Ведь 15 лет ничего не было, и вдруг — толпы на улицах! А потом началось обратное движение, которое успешно промодерировала власть: «Все эти хождения по Москве — опасны, непонятно к чему приведут, чреваты хаосом и беспорядками, а нам этого не надо, нужно сплотиться вокруг испытанного лидера». Выборы 4 марта в сочетании с кампанией повышения доверия к результатам голосования — наблюдатели, веб-камеры, честный подсчет голосов в Москве — сняли главный повод к митингам, выбили из рук «несистемщиков» их главный и, по сути, единственный популярный лозунг: «Власть украла выборы»
И в глазах многих людей протестное движение в считанные месяцы прошло путь от провозвестника прекрасного будущего до коллективного лузера. После этого в нем остались только настоящие «фанаты», ядро, которое готово биться до последнего. Но их только несколько тысяч на всю страну. Их звездный час миновал. Теперь ждут следующего…
ПРОФИЛЬ: И когда он может пробить?
Федоров: Когда власть сделает какую-нибудь серьезную ошибку или явную глупость. Собственного потенциала раскачать людей и вывести их на улицы у «болотниковцев» нет.
ПРОФИЛЬ: Таким часом икс могут стать следующие федеральные выборы? В прошлом же году именно выборы стали детонатором Болотной…
Федоров: Следующие федеральные выборы будут только через четыре года — это очень большой срок. Протестные лидеры в политическом смысле, скорее всего, до следующих выборов просто не доживут. Да они этих выборов и не ждут. Их обвиняли в оранжизме, а что такое «оранжевая революция»? Это выборы, которые объявляются нелегитимными, и на этой волне вы приходите к власти. Теперь «оранжевый сценарий» невозможен. В прошлом году власть показала, что «опрокидывающие» выборы невозможны, никто в Кремль не прорвется, никакого «третьего тура по-украински» не будет. Поэтому они будут реализовывать другой сценарий — не выборный. Будут ждать глупости, совершенной властью, коррупционного скандала, неудачного кадрового решения…
ПРОФИЛЬ: Коррупционные скандалы последнего времени, как многим кажется, власть хочет спустить на тормозах. Каково отношение населения к этому?
Федоров: Коррупция сегодня превращена в такое зло, в такое пугало, что теперь ее все боятся, и граждане требуют, чтобы власть с ней боролась. Поэтому она и борется — что ей еще остается? Неслучайно же на прошлых выборах «Единую Россию» «мочили» под лозунгом «Партия жуликов и воров». При этом всем ясно, что борьба с коррупцией — это обоюдоострое оружие, чем более высокий уровень коррупции ты вскрываешь, тем больше вопросов к тебе самому: как же ты это допустил? Ну и на закуску: поскольку мы страна тотального недоверия, то люди все заявления власти делят на три или даже на десять. В любой борьбе с коррупцией поначалу видят либо кампанейщину, либо поиск стрелочников, либо сведение счетов. Чтобы прорваться через эту стену недоверия, действия власти должны быть не разовыми, а последовательными, кроме того, с людьми нужно говорить, объяснять политику власти. Пока эта технология работает слабо, в итоге даже свержение с олимпа ключевого министра не воспринимается как безусловное свидетельство того, что власть взялась за дело.
ПРОФИЛЬ: Население ждет посадок?
Федоров: Население, безусловно, ждет посадок, но точно не в духе 1937 года. Оно ждет, что несколько воров — вернее, тех, кого считают ворами, — будут примерно наказаны и это даст острастку другим.
ПРОФИЛЬ: Посадки Сердюкова ждут?
Федоров: После Чубайса, которого долго считали виновником всех бед, место главного аллергена вакантно. Сердюков таковым не стал. И в этом смысле его крови никто не жаждет. Другое дело, что люди ждут, что власть доведет до конца антикоррупционные расследования и накажет не стрелочников, а организаторов коррупционных схем.
Впрочем, у Сердюкова в глазах общественного мнения есть одно «смягчающее обстоятельство» — имеющийся в деле женский след: «Сердюков не вор, он всего лишь ловелас». Так что ожидания, что посадят именно Сердюкова, в общественном мнении нет. Но посадок ждут. Фраза Путина «Где посадки?» в этом смысле точно отражает ожидания.
ПРОФИЛЬ: Уходящий год — год смерти тандема как некой политической реальности. Люди заметили это?
Федоров: Тандем — это была такая специально изобретенная конструкция. Она должна была объяснить людям, почему человек, которого считали главным, вдруг переходит на вторую позицию, а другой человек, его соратник, переходит на первый план. Эта конструкция некоторое время жила своей жизнью, тем более что Медведеву удалось сформировать свою повестку дня и назвать ее правильным словом «модернизация». В каком-то смысле на идейном поле он даже начал конкурировать с повесткой Путина, и это многим понравилось.
Сегодня же эта конструкция по разным причинам себя исчерпала. Теперь у нас все как всегда: есть президент, есть премьер, есть «другие официальные лица». Но Медведев остается в рейтингах вторым по известности и доверию, сильно опережая ближайших преследователей.
ПРОФИЛЬ: На третьем месте — Сергей Шойгу, недавно занявший важный пост министра обороны. Многие предположили, что у него есть серьезные политические перспективы — вплоть до президентских. Что вы думаете по этому поводу?
Федоров: Во-первых, неизвестно, хочет ли он этого сам. Во-вторых, неизвестно, хочет ли этого Путин. И в-третьих, а хочет ли этого народ? Два первых вопроса, как вы понимаете, к социологии не имеют отношения. Что же касается третьего, то до выборов еще пять лет. А это очень большой срок: о выборах 2018 года люди пока еще не думают.
Источник: Деловой еженедельник «Профиль»
- 18 просмотров